«Песнь песней» — Аарон Апрель, каталог выставки (Иерусалим — Тель-Авив, 1982)

…В одной почтенной галерее я натолкнулся на толстую книгу по искусству с названием — сентенцией «Kunst kommt nicht von Können». «Искусство возникает не от умения». Но стоило просмотреть иллюстрации и над утверждением автора повис большой вопросительный знак. Сила подобных деклараций — не в убедительности, но в их опасном удобстве. Слишком многим хочется знать наверняка, отчего возникает искусство. В свое время небезызвестная нистр культуры Советского Союза Екатерина Фурцева ратовала за предпочтительность самодеятельного «народного» искусства, идущего «из самых глубин», искусству профессиональному. При всех административных возможностях министра и непоколебимой уверенности, что искусство должно «отражать», шедевров ей добиться не удалось. Как ни парадоксально, устремления власть имущих в одном обществе и нерегламентированных «серых кардиналов» от культуры в другом — идут параллельно и в одном направлении, подобно устремлениям алхимиков к великому идеалу, «светлому будущему». И у тех, и у других, по отношению к художнику, повадки услужливого медведя.
В результате возникло преобладание тех направлений в искусстве, которые должны были нас приблизить к идеалу. Одно время панацеей считалось беспредметное искусство, где достаточно иметь идею и немного чутья. Но у беспредметного искусства тоже свой тысячелетний опыт, дело только в том, что доля его в общем движении искусства весьма ограничена. Не в одной беспредметности современность, как и не в модернизированном пересказе мастеров (а выбор действительно обширен). Искусство по поводу искусства неправомочно? Отнюдь, но если таких перифраз будет еще больше, искусство начнет хождение по замкнутому кругу. Многие молодые авторы, не имея иммунитета и сил, чтобы устоять против потопа деклараций, поучающих (но не
учащих) словес, оказываются вообще вне рамок искусства. Столь распространенная борьба за репутации — никак не борьба за совершенство, за культуру. Давным-давно такой художник, как Боттичелли, увлекшись теориями Савонаролы, вообще перестал писать (не изменился, а совсем не писал). Спустя годы Боттичелли вернулся к своей живописи, и теперь художник и школьнику близок, а теоретик-проповедник интересен лишь определенному кругу специалистов. Вазари, автор биографий художников, зная все и вся, писал еще и трактаты об искусстве. Он оставил километры однообразных пресных фресок в роскошных дворцах, а в Ареццо, где он жил, остались полуобвалившиеся, действительно гениальные фрески Пьеро делла Франческа, который писал разве что о перспективе. Сравните, если сможете. История искусств упорно напоминает, что теории хороши как обобщение опыта мастеров, а не наоборот. Недаром итальянское слово «маэстро» однокоренное со словами «мастеровой», «великолепный», «учитель». И на иврите: в слове «оман» (художник) слышится «эмуна» вера и «аминь» «да будет так». «Сделаем и будем послушны», сказали сыны Израиля Моисею у горы Синай (Исход, 24, 7). То есть сначала сделаем, а потом уже воспримем теории, «будем послушны». Тысячелетия народ Книги славился своим упрямством, умением противостоять и отбирать. За последние десятилетия мы регулярно меняем пути и поезда в погоне за оптимальным образцом, за общим идеалом. В иврите же слова «идеал» вообще нет. Нет и все. И тем не менее, похоже, мы сейчас в нью-йоркском вагоне. Или уже в другом. Ведь где-то пишут, говорят, решают: теперь нужен реализм. Или еще что-нибудь. Есть нечто в том, что евреям ближе слово, чем изображение. В обществе бытует отношение к искусству как к художественному украшательству. Как действует свой код для читающих Священное Писание, так есть и код для понимания настоящего искусства. В наши дни известные артисты, сливки разнаимодернейших групп и компаний, уходят изучать Тору. Знаменитые раввины дают такой анализ живописи и скульптуры, что остается только посетовать, что не все их слышат. Маститые авторы толстых книг, любившие ранее дискутировать есть ли еврейское искусство, нет ли еврейского искусства теперь не стесняются напомнить, что еще работы еврейских мастеров первых веков н.э. были сделаны до общеизвестных европейских образцов.

Размышляя о том, как развитие общества соотносится с развитием искусства, русский писатель заметил: «Достаточно того, что все равны перед Богом, а в обществе, как и в природе, равенства нет». В разваливающемся обществе у деятельных накапливаются средства, у них есть время для развития интересов, для коллекционирования произведений искусства. Это вырабатывает подготовленность, та превращается в способность ценить, способность ценить переходит в уровень культуры. И никак не наоборот. Культуре нужны состоятельность (богатство) и аристократичность не для
удовлетворения потребностей художника, а для подлинного спроса. Подлинный спрос не только расширяет возможности художника (далеко не всегда наделяя его хлебом насущным), но и подводит его к решению «сверхзадач», к созданию произведений уникальных. Не услышав безмолвные звуки искусства, можно считать, что лучше, чем написано в Книге Книг, ни кистью, ни резцом не выразишь.

Но если «разуть» уши и раскрыть глаза и вернуться хотя бы к «Экклезиасту», «Песне песней», и книге Иова через мощь и напор Джотто, сердечную таинственность Джорджоне, многозначительность Эль Греко, завершенность Вермеера, человечность Рембрандта мы не обеднеем, не потеряем, не растворимся.

Аарон АПРИЛЬ Иерусалим 1983

Иов 1998