Из: «Песнь песней» — Аарон Эйприл, каталог выставки с предисловием Феликса Розинера (Иерусалим — Тель-Авив, 1982)

Когда свет столь обилен, силен и навязчив, как здесь, в этих краях, кажется, что только его и видишь, свет, свет, свет… Под самовластьем света становится сомнительным само существование вещей. И когда живописцы подпадают под власть всепоглощающего света, формы изживаются. Так возникают картины, в которых отсутствует форма. Их много в израильских галереях. Но иные живопиcцы сопротивляются. Они бегут прочь от соблазнов света и, хватаясь за ускользающее, старательно фиксируют реалии. Так возникают картины, в которых отсутствeет свет. Их тоже много в израильских галереях. Под здешним все затопленным солнцем живописцу трудно выйти победителем из схватки с реальностью. Флорентийская школа, венецианская школа, парижский импрессионизм, но можно ли представить себе школу иерусалимскую? Среди этих камней? Под этим солнцем? Без тысячелетней традиции?

В звучащем минорно «нет» проступает мажорное «да» когда начинаешь смот- реть одну за другой работы Аарона Априля. Они сделаны здесь, в Иерусалиме, в течение последних лет. Художник вышел победителем из состязания со светом. Он не подчинился ему и не изгнал его со своих картин. Он похитил его с небес и поместил в глубину своих живописных листов и полотен. Очерченные абрисом безукоризненных линий, освещены этим внутренним светом женские фигуры; растворенные в прозрачной акварели, им светятся и воздух улицы за окном, и полусумрак интерьера; и ночью, когда, казалось бы, эта насыщенность света должна угаснуть, она продолжает свою жизнь в прекрасном девичьем профиле и на телах обнаженных любовников, и тогда этот свет мерцает и вибрирует у той неуловимой грани, когда опять и опять звучит неразрешимое «еще не рассвело. Нас оглушил не жаворонка голос, то пенье со- ловья… Нет это были жаворонка клики, глашатая зари», так у Шекспира, и «блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце», так в «Песни (6:10).

В этой вибрации света, который трепещет, будто стараясь утечь на волю, за пределы рамы, особое очарование картин Аарона Априля. Скульптурная статуарность его больших фигуративных полотен, Наполняясь этим световым напряжением, вдруг начинает ощущаться как движение, как неустойчивость, как вопрос, ответ на который скрыт в самих тайнах художества…

Возможно, одна из тайн искусства Аарона Априля импровизация. Не импровизация как нечто случайное и неосознанное, а как процесс, творящийся в сознании художника, наблюдаемый им и даже управляемый. Аарон Априль, избрав тему (модель перед зеркалом; сидящая у лестницы; у окна; под деревом; в комнате), начинает свободно импровизировать и из рождающихся живописных образов отбирает те, что и составляют потом серию из нескольких картин. Когда этот отбор завершен и мы видим его результат, случайности в нем уже нет. В нем проступает точная, как B баховских фугах, выстроенность темы и ее «проведения». Пусть мне простится эта смелая аналогия, но тетраптих на тему «Запертый сад сестра моя» («Песнь Песней», 4:12) я не могу воспринять иначе, как непрерывное развитие трех «голосов»: цвета, линии и композиционного равновесия фигуры, развития, идущего от картины к картине. Цвет: от пепельно-синего, серебристо-лунного («ночного») к сильной охре и золоту (напряженный свет дня) к смягченной охристости и красному («вечернее», чувственное) уголь, отсутствие света (холод, ничто, завершение). Линия: изменения ракурса, в котором смотрится фигура, ведущие к фронтальному развороту в последней картине. Композиция: фигура, сдвинутая влево, переход ближе к центру еще сдвиг вправо и возвращение в статичный центр. Примерно так можно попытаться словесно вскрыть «полифонию» этой серии, которая кажется поначалу лишь вольными вариациями на один сюжет, но затем обнаруживает свою глубоко продуманную стройность, целостность и завершенность. Аарон Априль свободно распоряжается всем арсеналом профессиональных средств. Трудно предпочесть его акварельные работы — от небольших этюдов до станковых листов — работам, выполненным в масле, а его живопись — графике. Склонный, в основном, к фигуративному искусству, он легко уходит в «абстрактное» (особенно в акварели), и часто сочетает «вещное» и «абстрактное» в одной работе. Он делает это с точным художническим тактом и верным ощущением жанра. Это ощущение — чувство жанра, столь необходимое не в одних только музыке и литературе, — у художников встречается довольно редко. Аарон Априль обладает им в полной мере. Как живопись воплотит собой стих «внутренность моя взволновалась от него»? («Песнь Песней», 5:4). Подобно изживанию слова при передаче сильного чувства, у Априля происходит изживание линии, растворение форм в цвете, остается лишь угольный прочерк, который проступает сквозь живопись, как намек, как знак ушедшего слова — фигуры… По целому ряду причин можно утверждать, что искусство Аарона Априля не ограничено только живописными аспектами творчества. В его работах явственно прослеживается стремление сочетать пластические — по природе своей статические начала живописи с динамикой, то есть с преодолением границ пластических искусств. Художник предлагает зрителю, входящему в его мир, некое особое «бытие» во времени — текущем сосредоточенно, напряженно и насыщенно. В этой глубокой эмоциональной окраске «хода времени» картин Аарона Априля заключается еще одна из тайн искусства художника. Это искусство, которое ждет от зрителя не только чувственного отклика. Ему нужен зритель, умеющий не просто увидеть, но и ввести увиденное в свой культурный опыт, связанный не только с живописью, но и с поэзией, и с музыкой. И, добавим, — с той жизнью, которая окружает художника здесь, в Иерусалиме. Такой, нужный художнику, зритель и художник, который нужен этому зрителю, найдут и поймут друг друга.

Песня — Ложь 2005